Зато 12,7% негативных высказываний пришлось на мусульман, что, конечно, меньше, чем у такого объекта, как "чеченцы", - 28,8%, но больше, чем у традиционно "популярного" объекта "кавказцы как целое", - 11,7 %. При этом осуждение исламофобии самими журналистами встречалось вдвое реже, чем осуждение чеченофобии. Важно подчеркнуть, что в мониторинг не включались негативные суждения о ваххабизме и радикальном исламе: мы исходили из того, что эти термины обычно играют роль политической, а не конфессиональной идентификации.

Вообще в языке вражды значительное место занимают не принципиальные суждения, а некорректное словоупотребление. Общим местом уже стал пример употребления слов "шахид", "шахидка" в значении "террорист-самоубийца", хотя российские мусульмане и не только они не раз напоминали, что слово "шахид" (то есть мученик) имеет для верующих совсем другое, позитивное значение. Отменить это новшество в русском языке уже не удастся, но ведь можно избегать его употребления в СМИ, как избегают журналисты не менее устойчивой поговорки "незваный гость хуже татарина".

Невозможно отрицать, что дело не только в неаккуратности журналистов: в конце концов отмеченный рост нетерпимости должен иметь более содержательное объяснение. Оставляя в стороне версию сознательного раздувания исламофобии из политических соображений, можно предположить, что основная причина в самом способе рассуждений о мусульманах и исламе.

Годы, прошедшие с атаки на башни-близнецы в Нью-Йорке и захвата "Норд-Оста" в Москве, были наполнены активным обсуждением темы так называемой исламской угрозы. Эта тема с разной степенью компетентности и подробности обсуждается в прессе, на конференциях, в научных сборниках и просто на кухнях. Видимо, именно подготовленность почвы и дала всходы исламофобии в ситуации кризиса.

В прессе в самом лучшем случае это проявляется в такой, например, постановке вопроса: "Если учесть, что все крупные теракты в мире организованы исламистами, значит ли, что ислам - это абсолютное зло?" Журналист в данном случае предполагает отрицательный ответ и даже подталкивает к нему, но попутно делает явно ложное утверждение. В целом же журналист выступает здесь от имени обывателя. Именно на подобном уровне возможны рассуждения об "абсолютном зле" применительно к многомиллионной религии, об отождествлении террора с исламом и т.д. И сам принципиальный недостаток информированности о предмете есть свойство исключительно обывательского суждения.

Обывательское суждение - это не признак умственной отсталости, оно свойственно всем нам, когда мы сталкиваемся, особенно неожиданно, с новым объектом, тем более в ситуации опасности. Можно быть интеллектуалом и все равно продемонстрировать именно такой подход к предмету, характеризующийся прежде всего склонностью к поспешным обобщениям

В качестве примера можно взять известную статью диакона Андрея Кураева "Как относиться к исламу после Беслана?" в газете "Известия" от 15.09.04. Автора уже не раз критиковали за негативное отношение к исламу. Но здесь важнее не отношение, а способ рассуждения, к сожалению, весьма распространенный.

Нет никакой фактической ошибки в часто цитируемых строках этой статьи: "Может быть, терроризм - это следствие искаженного понимания Корана. Но ведь именно Корана, а не книги о Винни-Пухе. И у истоков этого искажения стоят ученейшие исламские мужи (улемы), а не безграмотные арабские скинхеды. Исламский мир роднят с миром террора не плохие ученики, а отменные и популярные учителя!.. При таких масштабах террористическая проповедь - это болезнь уже всего исламского сообщества".

Однако затем начинаются немотивированные обобщения: "И еще одна причина ответственности всего мусульманского мира за своих подонков в том, что изряднейшая часть мусульманского мира считает террористов не подонками, а героями". Или: "Мир ислама ответствен за исламский терроризм хотя бы тем, что отказывается увидеть эту свою ответственность".